В заметке о том, что позволено Плантагенету и не позволено Рюрику, у меня произошел обмен мнениями с читателем Евгением Нефедовым по поводу приведенного примера с Эриком Померанским – правителем, призванным «со стороны» по привычной традиции наследования.
 

Монумент королеве Маргарете и юному Эрику Померанскому в датском Виборге. Фото: Sondergaard
 
В частности, я рассказала, что король Эрик Померанский (1382-1459) являлся сыном герцога Вратислава Померанского (Поморского) и при рождении был наречён родовым именем герцогов Поморских – Богуслав (Бугислав в скандинавских источниках). По материнской линии он доводился внучатым племянником датской королеве Маргарете, возглавлявшей так называемую Кальмарскую унию трёх королевств – Дании, Норвегии и Швеции. В нужный момент герцог Богуслав был «призван» своей двоюродной бабкой Маргаретой, усыновлён ею и провозглашён наследным принцем в трёх названных королевствах под именем Эрика. Этим именем его нарекли в честь деда королевы Маргареты с материнской стороны – герцога Эрика II. И мне подумалось, что приведённый пример, кроме матрилатеральности, иллюстрирует ещё одну важную особенность наследных институтов власти – значение имени правителя.
 

Как известно, неотъемлемой частью «норманнской теории» является полемика об именах древнерусских князей, начатая Готлибом Зигфридом Байером, который заявил, что не только древнерусские князья, но и их имена имеют одну единственную этническую принадлежность: «Потому ж есче от Рюрика все имяна варягов, в руских летописях оставшиеся, никакого иного языка, как шведского, норвежского и датского суть». По мнению Байера, даже если «имя точно славенское есть, ежели так выговорить, как в руских книгах написано… уповательно, что от нормандского языка испорчено».
 
Полагаю, что пора подвергнуть сомнению оправданность подхода к проблеме княжеских имен (и вообще, имен) как категорий этнических. На мой взгляд, имена выступают, в первую очередь, принадлежностью родовых (для правителей – династийно-родовых) и сакрально-конфессиональных систем.
 
Имена наиболее прославленных предков ещё издревле обожествлялись и начинали передаваться из поколения в поколение, создавая золотой фонд родового именослова. Особой значимостью для традиционного общества обладало имя правителя, обязанностью которого было обеспечивать благополучие и стабильность социума. С момента интронизации правитель рассматривался как медиатор между социумом и космосом, и его имя являлось важным атрибутом как в инициационных обрядах, так и в последующих важных общественных обрядах. Произнесению имени придавалось значение воссоздания заключённой в нём сущности и благодаря этому – усиления сакральной способности правителя осуществлять как защитную, так и медиативную функции между коллективом людей и сверхъестественными силами – природой, духами усопших предков и т.д. Подробнее см.: сборник статей «Этнография имён». (М., 1971).
 
Поэтому имя лица, утверждаемого правителем, должно было принадлежать родовому именослову руководимого им социума и заключать в себе позитивную энергетику сильного и знаменитого предка. Если имя кандидата в правители не отвечало одному из этих требований, не соответствовало родовой традиции, оно менялось при восшествии на престол на более подходящее, о чем свидетельствует приведенный пример с Богуславом-Эриком. Но таких примеров можно привести множество.
 
Связь имени правителя с родовой сакральной системой хорошо иллюстрирует пример из шведской истории – эпизод из жизни конунга свеев и гётов Анунда-Якоба (правил в 1022-1050 гг.), сына Олофа Шётконунга и ободритской княжны Эстриды. Анунд-Якоб был крещён своими родителями ещё в бытность его наследником престола и получил христианское имя в честь Святого Якова. Хотя большинство свеев и гётов в ХI веке продолжало оставаться язычниками, это ни у кого не вызвало протеста, но только до тех пор, пока принцу не пришло время принимать королевские полномочия. И тогда, как об этом сообщается у Андерса Фрюкселля, шведского историка ХIХ века, от наследника престола потребовали сменить имя, «поскольку им (свеям – Л.Г.) не нравилось его христианское имя “Якоб”, и был он назван “Анундом”, каковое имя он в дальнейшем и сохранил».1
 
Как видно из этого эпизода, имя правителя должно было соответствовать той сакральной традиции, которая занимала главенствующее положение в обществе. Шведское общество продолжало оставаться языческим и требовало от лица, провозглашаемого конунгом, полной идентичности с сакральной жизнью социума, включая и имя. Поэтому имя Якоб было совершенно неприемлемо в глазах свеев и гётов для их короля как чужеродное и, следовательно, враждебное, нелегитимное. А имя Анунд (иногда пишется – Энунд) восходило к легендарному конунгу свеев Брёт-Анунду, о котором рассказывалось, что во время его правления царило благополучие и процветание, земля плодородила, осваивались пустоши, население прибывало.2
 
Сестра Анунда-Якоба принцесса Ингигерда, выходя замуж за великого князя Ярослава, напротив, должна была расстаться со своим природным именем, сменив его на христианское. Приняв православие, Ингигерда была наречена Ириной. Княжна Евпраксия Всеволодовна (1070-1109), сестра Владимира Мономаха, став невестой маркграфа Нордмарки Германской империи Генриха, была наречена именем Адельгейды, которое после императрицы Адельгейды (ум. в 999 г.) сделалось родовым именем многих правящих домов в пределах Германской империи. Вспомним здесь же и российскую императрицу Екатерину II. Ее имя, полученное при рождении, было, как известно, София Августа Фредерика.
 
София – имя, пришедшее из греческой традиции, Августа – латиноязычное имя, образованное из титула древнеримских императоров, а Фредерика восходит, вероятно, к традиции франков (вспомним королеву Фредегонду) или англосаксов. Но никому, находящемуся в здравом уме, не приходит в голову видеть в Екатерине лицо греко-латино-франкского этнического состава. Имя будущей российской императрицы отражало сакральную историю края, где она родилась, – Штеттина (нынешнего польского Щецина) в Балтийском Поморье / Померании и последовательно сменявшихся там прусско-вендских традиций. Став невестой наследника российского престола, София Августа Фредерика приняла, согласно существующим для правящих родов нормам, православную веру и была наречена именем Екатерина, принадлежащим российскому царскому именослову. И в этом случае также никто не принимает во внимание, что имя Екатерина пришло в российский именослов через православие из греческой традиции, как и ее первое имя София. Очевидно, что наречение каждого нового правителя именем из родового именослова осуществлялось на основе принципов, смысл которых нами во многом утерян.
 
Совершенно очевидно, что в династийно-родовые именословы стремились включить имена прославленных предков различных родовых линий – этничность была здесь ни при чём. Так, из истории Кальмарской унии мы видим, что имя Богуслава было заменено на имя Эрик, в честь одного из предков королевы Маргареты. И дело здесь было не в «славянстве» этого имени. Например, в шведской истории XII века в именослове шведских королей встречается имя Болеслав (или Бурислев). Оно было принесено в Швецию польской принцессой Рикиссой, дочерью польского короля Болеслава III, в одном из своих браков ставшей супругой шведского короля Сверкера Старшего, погибшего в 1156 году. Их сын и получил имя своего деда по матери, войдя в шведскую историю под именем Болеслава/Бурислева Старшего. Тем же именем был наречен ещё один шведский конунг – Болеслав Младший, бывший сводным племянником Болеслава Старшего, хотя не имел даже кровного родства с польским королем Болеславом, поскольку происходил от линии первой жены конунга Сверкера – королевы Ульвхильды. Однако имя Болеслава вошло в именослов шведских королей и могло даваться другим правителям.
 
Как видим, этничность правителя и «этничность» имени не совпадали друг с другом, поскольку имена правителей отражали историю династийно-родовых отношений. Соотвественно, бесплодным умствованием отдают попытки целой плеяды историков, вслед за Байером, доказать, что по именам древнерусских князей, якобы имеющих скандинавское происхождение, можно точно установить их «скандинавскую» этничность. Данные попытки суть плод сугубой умозрительности и не отражают историческую реальность. К какой «этничности» отнесём мы вышеупомянутого Эрика Померанского, исходя из его имён? Он был урожденным герцогом поморским Богуславом и, соответственно, нёс в себе всю родовую вертикаль вендо-поморских славянских династий, но поскольку жил на рубеже XIV-XV вв., то по вере был «немцем», а взойдя на королевский престол в Кальмарской унии, стал «скандинавом».
 
В связи с традициями династийных именословов можно продолжить рассмотрение брачных связей польских и шведских правящих династий, которые продолжались и в более поздние времена, а в лоне этих традиций происходил и обмен именами. В 1592 году на шведский престол взошёл король Сигизмунд, сын Юхана (Иоанна) III Васы и польской принцессы Катарины Ягеллонки. Своё имя он получил в честь деда по матери, польского короля Сигизмунда I. Ни Сигизмунд, ни его сын Владислав, провозглашённый на риксдаге шведским королём после смерти Сигизмунда, занимая шведский трон, имен не меняли. Как уже было сказано, при выборе имени правителя учитывалось не этническое значение имени, а его генеалогическая значимость.
 
Многие правители носили по несколько имён, в которых отражалась как сакральная традиция общества, так и династийные связи по отцовской и материнской линиям. Например, князь Мстислав Владимирович Великий, наречённый именем из русского княжеского именослова, носил и второе имя – Гаральд, в честь деда с материнской стороны. Сам Владимир Мономах перечислял в своей духовной все свои имена и писал, что в крещении он получил имя Василий, в честь предков по отцовской линии был назван Владимиром, а в честь материнских предков – Мономахом.
 
Список этот можно было бы продолжать бесконечно, но мысль и так ясна: попытки доказать этническую принадлежность правителей через привязку их имён к какой-то определённой языковой среде оторваны от исторических традиций и лишены научного содержания. Антропонимические исследования в данном контексте должны, прежде всего, сосредоточиваться на династийно-родовых традициях, поскольку неродовое имя заменялось на родовое, если на престол приглашался кандидат, не принадлежащий системе генеалогических связей, а родовое имя могло передаваться по наследству, распространясь не в русле культурно-языковых процессов, а в рамках династийно-генеалогических связей.
 
Так, собственно, имя Владимира Мономаха и было унаследовано датским королевским родом, принесённое туда дочерью Мстислава Владимировича княжной Ингеборг. Будучи выданной замуж за датского герцога и короля ободритов Кнута Лаварда, княжна Ингеборг обогатила датский династийный именослов именем Владимир, назвав в честь деда по отцовской линии Владимира Мономаха своего первенца от брака с Кнутом. Принц Владимир вошел в историю скандинавских стран как датский король Вальдемар I Великий. Его дочь Рикисса стала супругой шведского короля Эрика Кнютссона и назвала дочь именем Ингеборг в честь матери своего отца. А эта принцесса Ингеборг, ставшая женой известного шведского политического деятеля Бирье-ярла, ввела имя Вальдемар в шведский именослов, назвав так своего сына в честь деда по материнской линии. Так в шведском именослове появилось имя Вальдемар. Впрочем, у саксов, то есть в германской культурно-языковой среде, имя Вальдемар было отмечено ещё в IX-X вв., но в датский и шведский именословы оно вошло лишь в XII-XIII вв. как наследие русского великокняжеского именослова. Это уточнение для тех, кто живёт убеждением, будто германские имена циркулируют только в германской среде, а славянские – в славянской.
 
«Лингвистические» упражнения с историческими именами бесперспективны ещё и потому, что в этих попытках не учитывается важный фактор. Любая этническая целостность (этносы, суперэтносы и т.д.) является сложносоставной системой, возникшей в своё время в связи с ломкой старых систем или выделившейся из них, унаследовав, естественно, определённую часть традиционных ценностей, включая и именословы. Поэтому имена, которые фиксируются источниками, например, в германской традиции или в славянской традиции, могут быть намного древнее этих суперэтнических систем, родившись либо в более архаичной индоевропейской языковой среде, либо являясь «переводами» древних имён на язык новой формирующейся этнической системы.
 
Упоминавшееся имя Эрик традиционно считается древнескандинавским: зафиксирована старинная форма его написания как Ainarikiar/Aiwarikiar и даже найдена какая-то подходящая семантика (не помню точно, какая). Однако если заглянуть в древнегреческую мифологию, то мы находим имя Эрик уже там. Эрик был сыном Бута-аргонавта и Афродиты. Согласно мифу, Бут, привлечённый пением сирен, бросился с корабля «Арго» в море, но был спасён Афродитой и перенесён на Сицилию. Позднее он погиб от руки Геракла. Какими-то своими путями имя этого героя проникло в Скандинавию, вошло в королевские именословы, стало почитаться как имя святого заступника Швеции. Но по своему происхождению оно является более древним, доскандинавским именем.
 
Примером того, как с верой в постулат Байера о княжеских именах, от «нормандского языка испорченных», по-прежнему пытаются анализировать имена первых князей Рюриковичей, является монография А.Ф. Литвиной и Ф.Б. Успенского «Выбор имени у русских князей в X-XVI вв.» (М., 2006). Любопытно, что её авторы стоят на высоте современных теоретических знаний по вопросам антропонимики, в рамках которых и понимают значение имени для правящего рода:
 

Выбор имени… был важной частью династической стратегии, он подчинялся целой системе правил (…) Наречение именем было одной из важнейших составляющих культа рода… Чтобы стать полноправным членом рода… княжич должен был получить родовое, династическое имя… Воспроизведение имени предка исходно было связано с верой в «реинкарнацию».3

 
Но все эти принципы именословных традиций у древнерусских князей обнаруживаются авторами монографии только… с XI века. На каких же принципах функционировал и развивался антропонимикон Рюриковичей до этого периода? Ведь это почти 200 лет! Вразумительного ответа на этот вопрос мы в монографии не найдём, поскольку авторы пытаются на него ответить с позиций привычной схоластики: во главу угла ставится этническое происхождение княжеских имён. Они, разумеется, «были изначально германскими (скандинавскими)», а анализ перемещается в абстрактный мир грамматических компонентов, где оперировать спокойнее, учитывая, что Рюрик у этих авторов традиционно «безроден».
 
Однако сами же авторы признают, что таким образом сложно объяснить, как в гомогенно «германский» именослов Рюриковичей попали несколько позднее славянские имена Святослав, Ярослав и другие:
 

Мы не можем сказать ничего определённого о том, каким образом эти имена впервые попадали в княжеский обиход.4

 
Но одно им понятно, что для «скандинавского рода, каким были первые поколения Рюриковичей, адаптация славянских имён не могла не представлять немалых сложностей. Эти имена не были для них родовыми (курсив мой – Л.Г.), и только насущная необходимость жить и править в новых условиях, сопровождающаяся неизбежной “славянизацией” рода, могла привести к столь кардинальной смене типа родовых имён».5 Полагаю, что у Рюриковичей, как и у всякой правящей династии, было, действительно, немало трудностей, но наименьшей из них была проблема с родовыми именами, поскольку механизмы регулировки родовых именословов были отработаны с древности. И совершенно очевидно, что эти механизмы невозможно анализировать через призму этнического догмата, поскольку он является чужеродным для понимания функционирования системы междинастийных связей.
 
Я не рассматриваю здесь имена Рюрика, Синеуса и Трувора, а также имена Олега, Игоря и Ольги, поскольку вопрос об этих именах требует отдельной статьи. Однако вышеприведенные примеры порукой в том, что введение этих имен в древнерусский княжеский именослов осуществлялось на основе традиций, общепринятых при интронизации правителей. Так, интересно обратить внимание на то, что имя Рюрика и Трувора пишутся одинаково как в летописях, так и в западных источниках. А имя Синеус известно только в летописях; в западных же источниках имя третьего брата, на что указывает историк Всеволод Меркулов, пишется как Сивар (Sievert, Sywardt).
 
О чем это говорит? О том, что имена Рюрик и Трувор явно не противоречили именословной традиции ильменских словен и других участников «призвания», а имя Сивар (так же, как в случае с Яковом-Анундом или с Богуславом-Эриком) потребовалось изменить – третий брат получил имя Синеус. Интересно было бы провести анализ этого имени, исходя из восточноевропейских сакральных традиций и в ряду с такими именами, как Черноус, Белоус. Сделать это необходимо, чтобы избавить историческую науку от нелепостей вроде «синехюсов» и примеров лингвистической умозрительности, с помощью которой Синеус без труда превращается в Signjótr (Куник, а в наше время – Мельникова, Пчелов и др.).
 
Как было показано выше, лингвистические «доказательства» в данном случае недействительны. То же касается и имени Трувора, силою лингвистического препарирования превращаемого в Þórvar[ð]r, что по имеющимся толкованиям означает «страж Тора» (Мельникова, Пчелов).
 
Однако никакой «страж Тора» не смог бы утвердиться на престоле правителя в союзе ильменских словен, кривичей, чуди и др. – его ожидала бы та же самая судьба, что и конунга Якова у свеев, которые заявили ему, что в личной жизни он может называть себя, как ему вздумается, а в роли правителя должен носить имя, соотвествующее традиционному именослову. Так что имя Трувора никакого отношения к Тору не имеет и несет в себе какую-то иную именословную традицию.
 
Лидия Грот,
кандидат исторических наук
 
Перейти к авторской колонке
 

Понравилась статья? Поделитесь ссылкой с друзьями!

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Читайте другие статьи на Переформате:

Один комментарий: Какими были имена русских князей

  • Евгений Нефедов говорит:

    Очень интересно! Впрочем, как всегда! Приятно, что Вы меня упомянули.

Подписывайтесь на Переформат:
 
Переформатные книжные новинки
     
Конкурс на звание столицы ДНК-генеалогии
Спасибо, Переформат!
Наши друзья