Общеизвестно, что многие великие идеи эпохи Возрождения потерпели фактическое крушение в XVI–XVII веках. Были погублены в процессах инквизиционных трибуналов, возрождённых с конца XV в., вымерли в ужасах и страданиях Великой крестьянской войны в Германии (1524–1526), потонули в крови религиозных войн во Франции, венцом которых стала Варфоломеевская ночь, развеяны в сражениях Тридцатилетней войны (1618–1648), раздавлены в Англии деспотией Генриха VIII, при власти которого, по выражению Томаса Мора, «овцы съели людей», а виселицы по дорогам стали непременным условием английского ландшафта.
 

 
Уже при жизни первых гуманистов было очевидно расхождение их возвышенных идеалов и реальной жизни западноевропейских обществ, т.е. идеи свободы оставались чаще всего только блёстками в сплаве красноречия, если использовать характеристику известного ренессансоведа П.О. Кристеллера.
 

В «Истории флорентийского народа» Бруни трезво оценивал ситуацию в столь прославляемой им Флоренции:
 

Поверьте мне, мы подавлены уже давно и сносим в действительности постыдное рабство при сохранении пустого имени прекрасной свободы.

 
Но идею итальянских гуманистов о воспитании общества на основе прославления великого прошлого его предков ждала иная судьба. Неустанная и длительная работа итальянских политиков, представителей купечества и аристократии, поэтов, мыслителей, художников по внедрению в сознание флорентийцев, венецианцев, римлян мысли о том, что у них у всех было единое великое прошлое. Античность – то прошлое, которым надо гордиться и осознавать себя его неотъемлемой частью, – сделалась стержнем, вокруг которого стало группироваться идейное развитие итальянского общества и который стал неотъемлемым фактором в процессе формирования итальянской нации.
 
Однако отношение итальянского гуманизма с историей имело две стороны. Одна – лицевая, которая была представлена выше и которая заключала в себе идею прославления своего исторического прошлого, а другая являла собой оборотную сторону итальянского гуманизма или eine Kehrseite, по определению шведского историка Свеннунга. Она сложилась как феномен, который в литературе получил наименование антиготская пропаганда.
 
Дело в том, что в деятельности итальянских гуманистов, параллельно с возвеличиванием своего славного прошлого набрало силу очернение исторического прошлого своих соседей – североевропейских народов – в форме поругания готского начала, как разрушителя великой античной культуры Рима. О готском периоде как «тёмных веках» писал и Петрарка, и его окружение. Эта мысль получила последовательное развитие в трудах итальянских политиков, занимавшихся историей.
 
Данный исторический подход утвердился и присутствовал как общепринятый и классический у политического деятеля и историка следующего поколения, знаменитого Никколо Макиавелли. Его «История Флоренции» уже привычно начиналась с разрушения Римской империи вестготами и другими народами, «жившими севернее Рейна и Дуная». Тысячелетие, последовавшее за этими событиями, характеризуется им как время бедствий. «Готское» стало синонимом «варварского».
 
Исследователь проблемы «готики» в историографии Йозеф Хаслаг отмечал, что итальянский гуманизм прочно связывал имя готов с крушением Римской империи и с уничтожением культуры и науки. Готы представлялись как передовой отряд варваров, который был не только разрушителем культуры, но и началом, враждебным всяческой культуре. О них писали, что они положили начало тёмному, варварскому периоду в истории Европы. Готы увязывались в единый исторический контекст с понятием «средние века», также созданным Ренессансом. В качестве горячих проводников этой идеи Хаслаг называет, помимо Н.Макиавелли, итальянского политика и историка Донато Джанотти. В его труде «Libro de la republica de Vinitiani» красной нитью проводилась мысль о готах как разрушителях Рима и о готском периоде как нашествии варваров.
 
Филология кватроченто рассматривала готов не только как разрушителей римской культуры вообще, но на них возлагалась ответственность за падение уровня латинского языка в Средневековье и за плохую сохранность древних рукописей монахами. Хаслаг называет крупного итальянского гуманиста Лоренцо Валла, который в своём прославленном сочинении «О красотах латинского языка» («Elegantrum Libri Sex») писал, что борьба за чистоту латинского языка – это преодоление его дегенерации, обусловленной готским влиянием. Антиготский настрой итальянского гуманизма не миновал и готской традиции в архитектуре. Согласно Свеннунгу, представители итальянского ренессанса с глубоким презрением отзывались о позднесредневековой архитектуре Италии, связывая её с готами, и всячески восхваляли и любовались античными, «классическими» архитектурными формами.
 
Эти «антиготские» идеи, как сказано выше, достигли кульминации своего развития к XVI веку и пронизывали всё творчество итальянских гуманистов от исторических до литературно-поэтических сочинений. Антиготская пропаганда, сложившись в устойчивую историографическую традицию итальянского гуманизма, задевала человеческое достоинство многих европейских народов. Но больше всего мишенью антиготских нападок итальянских гуманистов осознавало себя немецкоязычное население Священной Римской империи, т.е. население Германии, а также ощущавшие своё родство с ним представители образованных слоёв скандинавских стран. В Германии постепенно получило развитие негативное отношение ко всему итальянскому или римскому.
 
Эта реакция на идеи итальянского Возрождения в германских городах начала проявляться на рубеже XV–XVI вв., вкупе с протестом против католической церкви, вылившемся в идейно-политическое движение Реформации XVI века. Главной мыслью первых немецких реформаторов, которых традиционно называют также и гуманистами, был призыв к борьбе против чужеземного ига, под которым понималась власть римско-католической церкви. Их призывы освободиться от «папской тирании» пронизывала истинно ядовитая злоба, направленная против Рима.
 
Ульрих фон Гуттен, один из первых гуманистов Германии, писал:
 

Решительно покончим с папской тиранией… Я готов смириться со смертью, но не с жалким рабством.

 
Итак, те же призывы к свободе, как и у итальянских гуманистов, но острие их было нацелено против Рима, а не устремлено к возрождению величия Вечного города, за что ратовали итальянские гуманисты. Получается так, что гуманизм распространялся в Западной Европе не как единое течение, а как ряд противоборствующих течений.
 
Но может, в немецких городах было меньше свобод и денег, чем в итальянских городах, отсюда и призывы немецких гуманистов свергнуть папскую тиранию? Вовсе нет. Немецкие города были издавна объединены в союзы: Ганза, союз Рейнских городов, союз швабских городов, которые успешно защищали свои права, вольности и возможность вести прибыльную торговлю. Даже «чистотой» нравов жизнь в немецких городах была схожа с итальянской жизнью. Т.Н. Грановский писал об этом периоде:
 

Каждый из значительных городов Германии имел свои страшные революции, в которых гибли лучшие граждане. Можно привести тому много примеров; уже в летописи города Роттенбурга видно, что с 1300 по 1450 г. этот город каждый год вел, по крайней мере, одну войну, иногда три, потом это не изменялось до конца 15 столетия; иногда бывало даже хуже, как в 1500 г.: город Нюрнберг окружен был со всех сторон хищными рыцарями, грабившими купцов городских; горожане его прославились счастливыми экспедициями против рыцарей: без суда вешали они на своих городских башнях всех попавшихся им в плен рыцарей. К началу 16 столетия относится один любопытный памятник: записки рыцаря Гетца von Berlichingen. Он описывает сам свои подвиги, большей частью заключающиеся в разбоях на большой дороге, ограблении купцов, нападении врасплох на города. «Раз утром, – говорит он, – выехал я один в поле и подождал обоз; передо мной пробежала стая голодных волков; бог помочь, добрые товарищи, – сказал я им. – Вы отправляетесь за тем же, как и я; и это показалось мне счастливым предзнаменованием».

 
В этой общественной среде, схожей с итальянской разлагающим отсутствием консолидирующей идеи, с конца XV–начала XVI вв. стало складываться особое интеллектуальное и идейно-политическое движение протеста – готицизм. Его сторонники стремились возродить и показать великое историческое прошлое древнего народа готов, прямыми предками которого считали себя народы Германии и скандинавских стран, что породило, со временем, умозрительное тождество готского и германского. Как видим, и здесь стремление отстоять своё человеческое достоинство пробудило интерес к своей истории, но вылилось также и в форму защиты своего исторического прошлого от нападок иноземных клеветников.
 
Характеризуя эту ответную реакцию, Свеннунг отмечал, что ревностное изучение античных авторов, благодаря которому итальянцы открыли миру величие древнеримской империи, уничтоженное германцами, сменилось не менее ревностным изучением в немецкой среде немецких источников или источников, с помощью которых можно было бы ослабить или полностью опровергнуть обвинения итальянских гуманистов. Так европейскому миру были заново открыты сочинения Тацита и Иордана.
 
Одним из первых исторических произведений, возвеличивших германскую древность, стало произведение Франциска Иреника под названием «Germaniae exegesis», появившееся в 1518 году. В нём автор прославлял высокие моральные качества, отличающие германские народы: братскую любовь друг к другу, геройский дух – созидатель сильных держав в Европе, вечное преклонение перед мудростью и справедливостью, постижение христианского учения ранее других народов. В силу этого германцы провозглашались законными наследниками Римской империи. По замечанию шведского историка Курта Юханнессона, Иреником были сформулированы идеи, заложившие основы западноевропейского историописания, сохранившие своё влияние до наших дней.
 
Я бы несколько скорректировала эти слова и сказала, что Иреник заложил основы готицизма, которые стали становым хребтом значительной части западноевропейской историографии, пронесшим через века мысль о германских завоеваниях как причине возникновения государственности в Европе. Интересно, что Иреник обсуждал план своего труда с другими немецкими историками, и по требованию Виллибальда Пиркхеймера, которого шведский историк Юханнессон назвал Нестором немецких гуманистов, включил готов в число германских народов, что и оформило идею тождества готского и германского, столь привычную нам.
 
Возникнув в нездоровой обстановке несправедливых обвинений и предъявления абсурдных исторических «счетов», готицизм изначально был обречен сделаться рассадником исторических мифов и утопических взглядов, чем он на долгое время и стал.
 
В завершение этого краткого историографического обзора необходимо отметить, что исторические препирательства между представителями итальянской гуманистической историографии и сторонниками готицизма стали фоном для ещё одного идейного противостояния в Западной Европе, а именно, славяно-германского.
 
Для представителей готицизма стремление защитить историческое прошлое германских народов от критики итальянских гуманистов вылилось в упорное желание отыскать объект, на который можно было бы в свою очередь перенести обвинения в варварстве, темноте, неспособности к цивилизованному развитию. Такой объект был отождествлён со славянскими народами. Сам по себе этот спор – целиком и полностью порождение западноевропейской идейной традиции, перенесённой в Россию в XVIII веке Г.З. Байером, Г.Ф. Миллером, А.Л. Шлёцером, а также другими представителями западноевропейской общественной мысли, вместе с набором представлений, известных в науке под названием норманнская теория.
 
XVIII век стал тем временем, когда многие из западноевропейских историографических представлений, сложившихся в течение предыдущих столетий, стали достоянием российской общественной мысли и начали влиять на развитие российской исторической науки.
 
Лидия Грот,
кандидат исторических наук
 

Понравилась статья? Поделитесь ссылкой с друзьями!

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Читайте другие статьи на Переформате:

4 комментария: Готицизм, или оборотная сторона гуманизма

  • Кравченко Игорь говорит:

    Лидия Павловна, просветите! Знаете, когда я читаю про ссылки историков на скандинавские саги и «Калевалу» (открывшуюся шведскому учителю посредством нашего карельского мужика) с меня не сходит кислая мина. Вы сняли штаны с норманистов-рудбекианистов, имея «стопудовые» аргументы. Очень интересно Ваше мнение касательно непорочности зачатия скандинавского эпоса. Как я слышал, там вроде полстраницы текста, недоступного исследователям…

    • Liddy Groth говорит:

      Уважаемый Игорь Кравченко! Если я Вас правильно поняла, то Ваш вопрос относительно скандинавского эпоса касается так называемых «Песенной Эдды» – собрания исландских поэтических произведений о богах и героях, рукопись которого относят примерно к 1270 г. и которое обнаружили впервые в Исландии в 1643 г., – а также произведений исландского писателя и политического деятеля Снорре Стурлусона (1179-1241) – «Прозаической Эдды» и «Круга земного» или свода саг о норвежских конунгах, запись которых относится к XIII в. И если конкретизировать Ваш вопрос, то он касается доброкачественности и достоверности рукописных оригиналов этих источников, положенных в основу их публикаций, которые используются как исторические источники. Я не уточняю, о каком конкретном источнике идет речь («…там вроде полстраницы текста, недоступного исследователям»), поскольку в любом случае проблема со «скандинавским эпосом» заключается не в качестве исходной версии той или иной рукописи, а в самом характере источника и в том, как этот источник используется.
       
      И здесь первый вопрос заключается в том, насколько «скандинавский эпос» может рассматриваться как исторический источник. В современной скандинавской медиевистике (я имею в виду, в первую очередь, как исландских исследователей, так и шведских, которых я лучше знаю) пришли к выводу о том, что исландские саги – это литературные произведения, а литературные произведения могут использоваться как специфические исторические источники только в том случае, если названные в них лица известны в подлинных исторических документах, а события находят ясное подтверждение в достоверных исторических источниках. Иначе и события, и герои саг могут оказаться обыкновенным художественным вымыслом. Но есть и другое направление в «саговедении», которое отстаивает большую историчность исландских саг, поскольку видит в них «форму хранения информации в бесписьменном обществе», письменно зафиксированной в более позднее время. Но до сих пор никому не удалось доказать, что «все содержание литературной саги взято из ее предполагаемого источника – дописьменной саги, опирающейся на местные предания» (Циммерлинг А.В. Сага: рассказ для будущего и взгляд в прошлое // Исландские саги. Том 2. М., 2004. С. 10). То есть мысль о том, что саги отражают народную память о временах прошедших, является, в значительной степени, умозрительной. Но угадайте, где крепче всего держится вера в то, что исландские саги могут сами по себе быть историческими источниками? Правильно: у российских норманистов!
       
      Второй вопрос заключается в том, что особый интерес к исландской литературе возник в Дании и Швеции, начиная с конца XVI – в течение XVII вв., т.е. с того времени, когда мифологизация истории этих стран в рамках готицизма стала набирать обороты. В это время стали осуществляться переводы на датский и шведский, причем с соответствующими комменатриями, поскольку мифы о древней героике готов-скандинавов уже стали частью официальной истории скандинавских стран. Эти «комментарии» стали впоследствии одной из несущих опор норманизма.
       
      Но указанная особенность нарастала по мере нарастания мифологизации скандинавской истории. И с новой силой она проявилась в период переводов публикаций XVII в. на современные языки, когда язык оригинала «подправлялся» в соответствии со сложившимися понятиями. Например, Снорре Стурлусон в 1219 г. побывал в Швеции и получил от своих информаторов сведения о стране свеев (примерно, современная Средняя Швеции) и о ее административном делении, которые он привел в Саге об Олаве Святом. Там сообщается, что Свитьод состоит из пяти частей и что пятая часть – это Sæland/Seeland, т.е. Мореландия, или архипелаг, состоящий из островов и островков. А в шведском переводе Эмиля Ольсона 30-х гг. вместо «Сееланд» подставлено Roden для того, чтобы намекнуть, что хотя бы во времена Стурлусона существовал Роден – предтеча Рослагена (подробнее см. здесь и здесь), чего на самом деле даже в XIII в. не было.
       
      Еще один пример касается не перевода исландских саг, а другого произведения XVI в., конкретно, труда известного шведского писателя О. Магнуса (Historia om de nordiska folken). Описывая мореходство вообще и пиратство, в частности, Магнус не употребляет слова «викинг» – он его просто не знает, так же как он не знает о тех великих походах, которые сейчас связываются с «викингскими походами». Он пользуется латинским словом «пират». Но вот в переводах его труда на современный шведский язык начала XX в. слово «викинг» подставляется совершенно свободно вместо слова «пират», написанного в оригинале. Отождествление викингов с обычными пиратами господствовало в учёных кругах не только Швеции, но и Дании и Норвегии вплоть до начала XIX в. С начала XIX в. волна европейского романтизма захватила и страны Скандинавского полуострова. Идеи романтизированного патриотизма вдохновили скандинавских писателей и деятелей культуры – был сконструирован миф о викингах в том виде, в каком им нас потчуют современные норманисты. Можно еще добавить немного о труде Магнуса: он упоминает в нем норманнов, но говорит о них, как об иностранцах, в частности, рассказывает о таком обычае у иностранцев, как перетаскивать суда по суше, в связи с нападениями норманнов на Париж, описанными в хронике Регино. А в современной литературе можно увидеть свободные рассуждения о том, что вот, дескать, скандинавские викинги, совершая набег на Париж, перетаскивали суда по суше, что является доказательством того, что это викинги перетаскивали суда и в Восточной Европе.
       
      И последнее. Пользуясь такими вот «адаптированными» переводами скандинавских источников, многие события, описанные в исландских сагах и происходившие далеко от Руси, современные российские норманисты свободно переносят на Русь и приписывают к древнерусской истории.
       
      Так что дело не в том, насколько были хороши оригиналы источника, а в том, как ими манипулируют сотрудники вузовско-академической системы.

      • Кравченко Игорь говорит:

        Премногоуважаемая Лидия Павловна! Спасибо за ответ. Я читаю Вас с удовольствием и в курсе, как из нескольких скупых строк иордановских сплетают магнусовские готические полотна… Я интересовался артефактом, рукописным оригиналом от Стурлусона. Нашу летопись можно почитать-полистать, одев перчаточки. Уточнить правильный падеж (в пассаже о призывающих Рюрика племенах), убедиться, что вместо «порядка в ней нет» стоит – уряду, наряду… Как работают ученые с западными источниками? Имеют возможность лично перепроверить оригиналы, в которых все эти Геландри, Карны, хрерики?

        • Liddy Groth говорит:

          >> Как работают ученые с западными источниками? Имеют ли возможность лично перепроверить оригиналы?
           
          Теоретически, да. Рукописи исландских источников или списки с них хранятся в библиотеках Дании, Исландии, Норвегии, Швеции. Доступ к ним возможен, в том числе, и для российских ученых. Современные российские скандинависты, готовившие публикации переводов исландских саг на русский язык, наверняка, работали с оригиналами. Так, по крайней мере, можно понять из предисловия к публикациям Т.Н. Джаксон. Но большинство норманистов, использующих исландские саги как источник, скандинавскими языками не владеют и работают, конечно, с имеющимися готовыми переводами. Поэтому если в переводе была допущена неточность или был дан комментарий, отражающий достаточно субъективное мнение, то все это расходится кругами и без всякого критического анализа.

Подписывайтесь на Переформат:
 
Переформатные книжные новинки
   
Спасибо, Переформат!
  
Наши друзья