Эта статья на основе моего доклада на Третьих Лихудовских Чтениях (конец мая – начало июня 2010 г.) была написана сразу после конференции для публикации в сборнике её материалов. Но в виду задержки выхода сборника, часть статьи была поставлена в виде доклада на конференции «Малые Лихудовские чтения – 2011», проведенной в рамках Дней науки НовГУ 29 марта 2011. Программа этих Чтений была заранее распространена на кафедрах и в других научных центрах НовГУ.
 

 
В своих работах, посвящённых генезису древнерусского института княжеской власти, я показываю, что существующие в исторической науке концепции о возникновении и развитии этого института сложились под влиянием нескольких западноевропейских утопий XVI-XVIII вв. В частности, доминирующая в отечественной науке концепция, трактующая летописное Сказание о призвании Рюрика и его братьев на княжение к предкам новгородцев как приглашение безродного наёмника из Скандинавии (чаще всего называют Среднюю Швецию), который по договору (так однозначно толкуется летописное слово «ряд») стал князем, является реликтом теории Общественного договора.
 

Согласно этой теории государство и королевская или княжеская власть возникали немедленно из первобытного хаоса «народоправства» на основе сознательно заключённого между людьми договора.1 Кроме этого, на исследование генезиса древнерусского института княжеской власти (как впрочем, и на изучение всей проблематики древнерусского политогенеза) оказали влияние такие западноевропейские утопии как готицизм и рудбекианизм, результаты исследований которых представлены в ряде моих последних работ. В основе этих утопий – фантазии, наполненные образами гото-германо-скандинавских завоеваний, несущих другим народам Европы государственность и монархический порядок.2
 
Утопический балласт в российской исторической мысли привёл к тому, что теоретические исследования генезиса древнерусского института княжеской власти замерли на отметке «XVIII век», что загнало исследования по данной проблематике в методологический тупик (Подробнее см.: здесь и здесь). Застой проявляется не только в том, что стало невозможным использовать современные достижения теоретической мысли в исследовании института верховной власти в архаичных обществах, но и в том, что новые интересные находки, касающиеся данной проблематики, вместо объективного анализа, подкладываются в гнездо наседки – утопии, которая ничего живого высидеть не может.
 
Это подтвердила полемика во время «Третьих Лихудовских чтений» с новгородским археологом К.Г. Самойловым, который, отстаивая норманистскую идею возникновения княжеской власти из договора, в качестве аргумента сослался на найденные в ходе раскопок Новгорода в слоях конца X – первой четверти XII вв. «замки»-пломбы или цилиндры, датируемые концом X века. Об этих интереснейших находках рассказывается в работах академика В.Л. Янина «У истоков Новгородской государственности» и «Очерки истории средневекового Новгорода».3
 
В средневековом Новгороде такие «замки», представлявшие собой обрезки берёзового или ольхового стволов, использовались для «пломбирования» мешков с собранными в виде пушнины государственными доходами, поскольку, отмечает В.Л. Янин, на поверхности они содержали надписи, указывающие принадлежность содержащегося в мешке князю или сборщикам налогов, а сами «…ценности распределялись на месте их сбора между получателями (князь, церковь, вирник) и опечатывались… Цилиндры – замки служили верной гарантией против подмены шкурок менее качественными по пути в Новгород».4 Анализ комплексов цилиндров позволил В.Л. Янину сделать важный вывод о деятельности княжеского фискального аппарата в Новгороде и поставить вопрос об его истоках:
 

От будущих находок… зависит правильное решение, восходит ли участие новгородской аристократии в контроле за государственными доходами к пожалованиям Ярослава Мудрого, или оно уже было сформулировано в исходном договоре призвания князя в Новгородскую землю в середине IX в. …оставаясь в рамках гипотезы, представляется более вероятным восхождение рассматриваемой особенности новгородского государственного устройства ко времени призвания князя в середине IX в.5

 
Предположение В.Л. Янина о том, что традиция ограничения княжеской власти в Новгороде может восходить «к прецедентному договору с Рюриком, заключённому в момент его приглашения союзом северо-западных племён», вполне закономерно. Договоры с представителями княжеской/королевской власти и обсуждения разного рода «кондиций» – феномен известный в разные времена и у разных народов. Однако путать договоры с кандидатами в князья и князей по договору, как это пытался сделать Самойлов на конференции, все равно, что путать божий дар с яичницей. Опираясь на весь известный исторический опыт, есть основание утверждать, что как «замки»-пломбы, так и любые другие находки, могут подтверждать, в лучшем случае, начало новой княжеской династии, но не возникновение самого института княжеской власти.
 
Собственно, с этим можно было бы посчитать упомянутую полемику с Самойловым исчерпанной, если бы в ней в качестве «весомой» аргументации в пользу концепции о возникновении древнерусского института княжеской власти из договора с безродными наёмниками, не использовались находки сходных по устройству деревянных цилиндров в слоях X века в Волине, а также – деревянных toggles – циллиндрических пуговиц из коллекций Дублина. И на этих археологических материалах необходимо остановиться подробнее.
 
 
 
Анализ материалов по польскому Волину я в данной статье не привожу, поскольку не успела с ними ознакомиться, но небольшой фрагмент из книги В.Л. Янина с описанием волинских цилиндров представляется в этом контексте вполне уместным:
 

На волинском цилиндре вырезан княжеский знак, находящий ближайшие аналогии на русских трапецевидных привесках того же времени.., на которых он также чаще всего бывает стилизован в сходной манере. Волинский цилиндр, обнаруживая принципиальное сходство с новгородскими, имеет и технические отличия. В нем нет поперечного канала (имеется только широкий продольный), но зато он снабжен небольшим отверстием в утолщенном крае. Надо полагать, что в широком канале помещался узел запирающей связи, а сам цилиндр фиксировался относительно этого узла дополнительной бечевкой, пропущенной через «ушко» в крае и пришитой к мешку.6

 
С ирландскими материалами как в связи с описанием упомянутых археологических находок, так и в плане более широкой проблематики раннесредневековой истории Ирландии, я ознакомилась подробно.
 
Упомянутые деревянные «цилиндры» из Дублина представлены в работе ирландского учёного Джеймса Ланга, посвящённой резным орнаментам на деревянных предметах, найденным при раскопках Дублина.7 Следует сразу сказать, что дублинские toggles и новгородские «замки» разнятся по очень многим параметрам. В дублинской коллекции представлены три вида «цилиндров»: два из них DW29 и DW30 носят название «пуговиц» – toggles, т.е. циллиндрических деревянных пуговиц или застёжек. Размеры этих изделий вполне соотвествуют своему названию: DW29 – 2.9 cm х 2.0 cm х 1.9 cm. DW30: 2.7 cm х 2.7 cm х 2.1 cm. Третий вид DW42 так и называется «цилиндр» – «cylinder», или предмет неопределённого назначения, но по мнению Ланга, это изделие также сравнимо с пуговицей DW29. Его размеры: 3.2 cm х 2.5 cm.8
 
Как сказано выше, Ланга интересовала собственно резьба на деревянных бытовых предметах, найденных при археологических исследованиях Дублина. Анализируя различные стили резных орнаментов, Ланг пытался их классифицировать и разбить на группы с определением культурных истоков и хронологии, что было, как он заметил, совсем нелёгкой задачей в том конгломерате стилей и культур, которые отличали средневековую Ирландию.
 
Известный ирландский археолог Патрик Ф. Уоллес отмечал, что археологические комплексы, обнаруженные при раскопках средневекового Дублина, могут быть отождествлены с тремя основными группами – английской (English Contribution), скандинавской (Scandinavian Contribution) и ирландской или автохтонной (Irish or Indigenous Contributin), а также – с гибридной группой, рождённой взаимодействием различных культур.9
 
 
 
Ланг постарался выделить значительно большее количество типов деревянной резьбы и определить их культурные и хронологические характеристики. Toggles и Cylinder из Дублина, которые приводятся также и в работах В.Л. Янина с пояснением, что указание на данную публикацию получено от Р. Ковалёва, Ланг относит к так называемой The Dublin School. Предметы этого типа, согласно Лангу, по своим мотивам, композиции и др. свойствам обнаруживают большее родство с позднесаксонским стилем из южной Англии, а также с собственно ирландскими традициями прикладного искусства. И хотя в орнаментах «The Dublin School» прослеживается близость с так называемым стилем Scandinavian Ringerike10, предметы «дублинской группы» обладают многими чертами, нехарактерными для прикладного искусства из Рингерики, в частности, как отмечает Ланг, они обладают более сжатым декором, наличием характерно переплетающихся завитков – манеры, восходящей к островной ирландской традиции, и др. Свой вывод о том, что декор предметов «дублинской группы» связан с традициями народов Ирландии и Британии, Ланг подкреплял высказыванием П. Уоллеса, который также предостерегал от излишней готовности искать скандинавские истоки для данного стиля.11
 
Важно помимо этого отметить, что все предметы, объединяемые Лангом в «дублинскую группу», относятся к XI веку12, а не к X веку, как цилиндры из Волина или как новгородские замки (конец X в.). Но самое главное, дублинские цилиндрические пуговицы-застёжки никак не связываются с институтом королевской власти в Ирландии и уж тем более – с его генезисом. Это были, судя по всему, обычные бытовые предметы, использовавшиеся как декоративные элементы одежды или как какой-то другой декор.
 
Таким образом, у дублинских «цилиндров» и новгородских «замков» нет ничего общего как хронологически, так и функционально. «Замки» из Новгорода использовались для «запирания» мешков с данью. Пуговицы из Дублина, скорее всего, должны были использоваться как элемент одежды, на что указывает и их явная декоративность. Первые – связаны с традицией севера Восточной Европы, вторые, согласно анализу их декора, – с ирландской и британской традициями, а никак не «скандинавской».
 
Единственное, что их роднит, это цилиндрическая форма и то, что для крепления к поверхности они имели просверленное отверстие, в которое продёргивалась верёвка или нить. Но кто возьмётся утверждать, чья «инженерная» мысль одарила человечество этой конструкционной идеей? И самое главное, как данные археологические находки могут повлиять на мой вывод о том, что институт наследной власти, как на Руси, так и в других странах, не возникает по договору?
 
Однако совершенно очевидно, что в упомянутой полемике пример с археологическими находками из Дублина и стремление увязать их с новгородскими «замками», да ещё в контексте дискуссии о генезисе древнерусского института княжеской власти, был наведен на легко узнаваемую цель. Хорошо известно, что большое место в событиях ирландской истории конца VIII – X вв. занимали нападения на Ирландию тех, кого ирландские хронисты называли Genti или Gentiles, т.е. язычники, нехристиане, а современная наука окрестила обобщённым именем скандинавов – они же норманны (в англоязычной литературе часто как the Norse или Northmen), они же викинги. Нетрудно догадаться, что эти нападения вкупе с дублинскими цилиндрическими toggles показались соблазнительным сочетанием, которое захотелось подтянуть к событиям новгородской истории. И с его помощью попытаться намекнуть, что если с одной стороны, взглянуть на институт княжеской власти в Новгороде, а с другой – порассуждать о нападениях the Norse в Ирландии, то можно каким-то образом подкрепить утверждение норманистов о том, что древнерусский институт княжеской власти возник благодаря безродным скандинавским наёмникам.
 
Но только как ни подводи упомянутые сюжеты, как тонко ни натягивай, решительно ничего нельзя извлечь из указанного периода истории Ирландии в связи с институтом княжеской власти в Новгороде. Gentiles из ирландских источников, согласно данным ирландских учёных, не выказывали намерений вмешиваться в систему королевской власти Ирландии или как-то воздействовать на неё.13 Кроме того, невзирая ни на какие археологические находки в Ирландии или бурные события раннесредневековой ирландской истории, никому до сих пор не приходило в голову уверять просвещённое человечество в том, что институт королевской власти в Ирландии возник по договору с какими-то безродными пришельцами со стороны.
 
Вывод, на мой взгляд, очевиден: договоры с князьями и королями (чему имеется множество примеров) – это не то же самое, что возникновение княжеской/королевской власти по договору (чему аналогов нет, с тех пор как теория Общественного договора признана утопией). До тех пор, пока это не будет осознано, исследования по генезису древнерусского института княжеской власти будут топтаться на месте, не покидая затхлого методологического тупика.
 
Лидия Грот,
кандидат исторических наук
 
Перейти к авторской колонке
 

Понравилась статья? Поделитесь ссылкой с друзьями!

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Читайте другие статьи на Переформате:

19 комментариев: Договор с князем или князь по договору?

  • Павел Николаевич Аристархов говорит:

    Спасибо Вам большое за статью!

  • Миха говорит:

    А нельзя снизу добавить список литературы на который проставлены сноски 1-13?

    • Admin говорит:

      При наведении курсора на номер ссылки текст отображается.

  • Нефёдов Е. говорит:

    Лидия Павловна, браво! Как всегда – прекрасный текст!

  • Константин Анисимов говорит:

    Здравствуйте, госпожа Грот! Читаю-читаю про эти самые «замки» и никак не пойму, как их существование может доказывать теорию «князя по договору»… Есть государство, есть правитель государства с разной степенью ограничения власти со стороны знати и есть предметы государственного значения, которые используют для того, чтобы государство не несло убытков! Такие предметы – «замки», печати и т.п. – использовались и во времена безусловной монархии! Может я чего-то не понимаю?

    • Liddy Groth говорит:

      Я могла бы ответить просто: Вы – не единственный, кто не понимает, я тоже не понимаю. Но тут шуткой не отделаешься.
       
      Все объяснение в системе аргументации, используемой норманистами. Напомню, что образование древнерусской государственности и института княжеской власти связывается ими с призванием по договору скандинавов, которых они также именуют норманнами и викингами. Для примера, несколько цитат из последних работ Е.А. Мельниковой, например, из ее статьи «Укрощение неукротимых: договоры с норманнами как способ их интегрирования в инокультурных обществах» (Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2008. 2 (32). С. 12-26). Статья посвящена, в том числе, и призванию Рюрика, которое, как видите, интерпретируется как интегрирование норманнов в инокультурных обществах. События летописного сказания о Рюрике, по мнению автора статьи, происходят «на фоне скандинавского присутствия в Ладожско-Ильменском регионе» и отражают факт обращения к «одному из сильных викингских отрядов, возможно уже обосновавшемуся в округе» как средству «формирования властных институтов», что «было естественным средством, с одной стороны, защиты от “находников”, с другой, – формирования властных институтов, нейтральных по отношению к племенным группировкам».
       
      Под «нейтральными властными институтами» Е.А. Мельникова подразумевает «верховную власть на обусловленной “рядом” территории с целью поддержания “порядка”, т.е. регулирования межплеменных отношений» То есть создание института верховной княжеской власти в древнерусской истории, которое возникает исключительно из приобретения услуги по договору (так она толкует слово ряд в тексте «Сказания»). Аналогичную мысль находим и в другой статье Е.А. Мельниковой: «Договор с Рюриком… заложил основы для возникновения раннегосударственных структур, в первую очередь института центральной власти, ведущую роль в осуществлении которой играли скандинавы» (Возникновение Древнерусского государства и скандинавские политические образования в Западной Европе (сравнительно-типологический аспект) // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории Старого света. СПб., 2009. С. 94).
       
      Наличие древнерусского института княжеской власти до призвания Рюрика отрицается: «Источники, западные и древнерусские (Sic! – Л.Г.), постоянно называют князьями племенных вождей, но это вовсе не означает, что они ими были. Князь в подлинном (отмечено мною – Л.Г.) значении этого термина появится в восточнославянском обществе лишь тогда, когда начнет рождаться государственность» (Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. СПб., 1998. С. 35), иначе говоря, после призвания Рюрика.
       
      Поскольку ни в одном источнике не говорится об «обращении новгородцев к какому-либо «викингскому отряду», то подтягиваются примеры из западной истории. В статье «Укрощение неукротимых…» рассматриваются события, связанные с историей дипломатических отношений между правителями Южной Ютландии и Франкским государством, а также – с набегами викингов на Атлантике и Британских островах: «Условия для установления долгосрочных договорных отношений со скандинавами возникают лишь тогда, когда они начинают расселяться на территории западноевропейских государств: Англии и Франции, и в Восточной Европе. Только оставаясь на постоянное жительство, они вступают в непосредственные и устойчивые контакты с местным населением, что вызывает необходимость – прежде всего у правителей этих регионов – создать правовую основу для регулирования контактов с пришельцами, лишить их возможности продолжать военную деятельность».
       
      Прошу заметить, что в Англии и Франции «викинги» расселялись «на территории западноевропейских государств», а княженье словен и другие летописные княженья – это просто «Восточная Европа», куда «викинги» приходят как носители государственности, поскольку, как подчеркивается Мельниковой: «Ныне начало эпохи викингов… рассматривается как время не только викингских походов, но и зарождения и становления ранних государств (выделено мной – Л.Г.), отодвигается к первой трети VIII в. (чего на самом деле нет – Л.Г.)».
       
      Аргументация через подтягивание примеров из западноевропейской истории настолько слаба, что начинает резко критиковаться и самими норманистами, когда указывается, что все приводимые, например, Е.А. Мельниковой примеры в подтверждение ее концепции «Рюрика по договору»: с Альфредом Великим, Карлом Простым и другими персонами из западноевропейской истории, совершенно необоснованны. Договор норманнов с Альфредом Великим — международный договор о разделе территории, а не приглашение князя и не соотносится с летописным Сказанием (Стефанович П.С. «Призвание варягов в Новгород: был ли договор князя и населения». «Новгородика-2010», 20-22 сентября 2010. Доклад прозвучал на Пленарном заседании 21 сентября, в Новгороде).
       
      В отсутствие убедительных данных из письменных источников особое значение приобретают археологические материалы, вернее, возможности их толкования. Так, до тех пор пока новгородские и волинские «замки»-цилиндры, явно связанные с княжеской властью (эти предметы имеют изображение княжеских знаков), а функционально – со сбором и разделом государственных доходов, т.е. с системой управления, замыкались друг на друга, то единственный вывод, который из этого следовал, это вывод о сходстве (или сходстве традиций) этих систем на западнославянском побережье и в Приильменье.
       
      Но произошла передача материалов о «цилиндрах» в ирландском Дублине, в ходе которой случилась некоторая корректировка данных, если обратить, например, внимание на размеры «цилиндров» в оригинальном тексте ирландского издания и сравнить их с тем, как эти размеры были представлены (не знаю, кем) для книги В.Л. Янина. А Дублин входил, по представлениям норманистов в сферу «скандинавского правления», что давало возможность использовать новгородские «замки» как археологическое «доказательство» скандинавского влияния на создание княжеского института власти в Новгороде.
       
      Вот пример такой аргументации из статьи Петрухина, где он рассуждает о летописном сказании о призвании Рюрика и приводит, среди прочего, следующую аргументацию: «Можно спорить о содержании “ряда” с призванными князьями, но невозможно исключить скандинавов из жизни Новгорода и балтийских центров: Волин поморян входит в зону скандинавской колонизации, как и Дублин в Ирландии (город стал объектом норманнской агрессии с началом эпохи викингов в конце VIII в., как и Англия); упоминавшийся Рюген и устье Одера также были колонизованы в эпоху викингов – существенно, что скандинавы оседали в формирующихся городских центрах. На круглом столе по проблемам варягов на Балтике обсуждался вопрос о возможности поисков истоков летописных варягов не собственно в Скандинавии, а на южном славянском побережье, колонизованном скандинавами». (Петрухин В.Я. Легенда о призвании варягов и балтийский регион // Древняя Русь. Вопросы медиевистики, 2008, № 2 (32). С. 41-46).
       
      Лично мне ни о какой «зоне скандинавской колонизации» на южнобалтийском побережье неизвестно. Куда, в какой период этой истории встраивает Петрухин свою «зону скандинавской колонизации», остаётся непонятным. При этом хочется напомнить, что «оседание в городских центрах» не идентично тому понятию колонизации, на которое намекается в статье Петрухина, а именно колонизации как захвату какой-либо страны или края, сопровождаемого эксплуатацией местного населения. Конечно, слово колония имеет несколько значений, в частности, – не только превращение чьей-то земли в подчинённую территорию, но и основание поселения за пределами своей страны, подчиняющееся законам и уложениям той страны, где это поселение возникло. Создание таких поселений было типической чертой городов во все времена и у всех народов (сейчас, например, имеется значительная колония выходцев из Швеции в Лондоне, однако что-то никому не приходит в голову говорить о Лондоне как о зоне скандинавской колонизации).

  • Константин говорит:

    Как все запутанно! Я правильно понял, что «замки» подтягиваются как «доказательство» потому, что это именно инструмент государственного регулирования, потому что по их утверждению до прихода Рюрика якобы государства не было? То есть одно спорное утверждение доказывается другим спорным утверждением, которое к тому же не может служить доказательством?! Все же г-да норманнисты люди какого-то особого склада ума… Между прочим, тот факт, что Мельникова настойчиво ищет параллели гипотетическому договору с Рюриком на примерах Британии и Государства Франков на мой взгляд должно как раз лишний раз доказывать существование словенских властных институтов, аналогичных западным! Как оно и преподносилось в советское время.

    • Liddy Groth говорит:

      Уважаемый Константин!
       
      О запутанности норманизма. Запутанность норманизма происходит не от особого склада ума, а от того, что норманисты несут нескончаемую вахту на корабле вымышленных историй и пытаются исторический вымысел притачать к живой истории. Я писала об этом во многих работах, одна из последних – Происхождение Руси в вымыслах и домыслах. После того, как я открыла это явление для себя, я стараюсь рассказать о нем моим читателям – без этого норманизм не понять. Вот Вам пример и информация к размышлению.
       
      Шведский историк Иоанн Магнус (1488-1544) использовал в своем труде мотив о победоносных готах – выходцах из легендарной Скандии/Скандзы, известный из труда Иордана (рукопись труда Иордана была обнаружена в 1450 г., а шведскими историками стала использоваться с 1470 г.), и написал шведскую историю как историю конунгов готов и свеев под названием «Historia de omnibus Gothorum Sveonumque regibus», прославив Швецию как прародину готов и, следовательно, – всех германских народов. Написал он ее без всяких источников, поскольку романтика готицизма источников не требовала, будучи формой национального самоутверждения скандинавских народов и немецкоязычного населения Священной Римской империи (или населения Германии) в условиях римско-католической культурной гегемонии.
       
      Из нескольких строчек Иордана об отплытии готов с острова Скандза И. Магнус создал пространное историческое полотно в жанре свободной фантазии. Три корабля Иордана, на которых готы покинули Скандзу, разрослись у Магнуса в целую флотилию, пара слов о победе над вандалами – в насыщенные подробностями батальные сцены с демонстрацией блистательных побед готов по всему балтийскому побережью от Прибалтики до Мекленбурга, с перечислением имён готских правителей, которых не знает ни один источник. Под пером И. Магнуса весь регион Балтийского моря превратился в гигантскую готскую державу, управляемую победоносными и могущественными готскими конунгами и просуществовавшую около ста лет, чтобы далее продолжить свою блистательную историю в южных землях, в Причерноморье, где готы стали выступать под именем скифов.
       
      Теперь обратимся к статье Петрухина, которую я Вам привела в своем ответе выше. В ней с помощью манипулирования такими выражениями как «объект норманнской агрессии» и параллелей с набегами данов и выходцев с норвежского побережья на Британские острова, проводится мысль о колонизации южнобалтийского побережья «скандинавами» как подчинении территории народу-завоевателю или народу-пришельцу.
       
      Что же служит базой для идеи Петрухина о «скандинавской колонизации» южнобалтийского побережья? Я нахожу только один ответ – традиция, сложившаяся в процессе развития готицизма и восходящая к Иоанну Магнусу, прямым наследником чего и выступает норманизм.
       
      Ну, чем рассуждения Петрухина в XXI в. отличаются от видений в труде XVI в. Магнуса: прибытие свее-готов в устье Вислы, их победы по всему балтийскому побережью от Прибалтики до Мекленбурга, подчинение народов южнобалтийского побережья. Разве что тем, что Магнус с безудержной барочной фантазией превращает весь регион южнобалтийского побережья в мифическую готскую державу под властью вымышленных свее-готских конунгов, а Петрухин с осторожностью оконтуривает этот же регион как зону «скандинавской колонизации», но источников-то ни для того, ни для другого как не было, так и нет. В силу этого, как обычно для норманистов, Петрухин подкрепляет свою позицию обращением к археологии и заявляет в своей статье, что «большая часть скандинавских древностей Ладоги и Восточной Европы в целом происходит из Средней Швеции», т.е. из Свеяланд, из Рослагена (подробнее здесь и здесь).
       
      Но ведь Иоанн Магнус – это XVI век! Тогда многие еще верили, что Земля плоская! И вот эта истлевшая ветошка шведского мифа из XVI в. по-прежнему лежит под исподом русской истории. Идеи мутируют, особенно идеи-паразиты.
       
      О параллелях с западноевропейской историей в статьях Е.А.Мельниковой. Вектор сравнений с западноевропейской историей был задан «классиками» Байером, Миллером, Шлецером. Они толком не знали ни русского языка, ни русской истории, для них было естественно делать «кальку» с событий западноевропейской истории и накладывать ее на древнерусскую историю. Наши норманисты бредут след в след за ними.
       
      Второй момент, это то, что Мельникова, как и все «договорники», т.е. сторонники идеи возникновения древнерусского института княжеской власти по договору, фактически идут в русле утопии эпохи Просвещени – теории Общественного договора. В XVIII в. было сказано, что государственности предшествовал период народоправства и что государственная власть возникает по договору для обеспечения безопасности – этой идеей и живет часть норманистов. Однако здесь есть одно «но».
       
      Этот реликт касается только древнерусских князей. Сложность признать наличие института верховной власти в архаичных обществах существует для норманистских авторов только относительно древнерусской истории, т.е. их догматизм весьма селективен. Никто из них не пишет о том, что королевская власть, например, во Франции или в Англии возникла по договору.
       
      Здесь опять приходится вспомнить готицизм, идеализцию так называемого готско-германского начала, якобы в результате своих завоеваний создавшего государственность во Франции и Англии, а также породившего монархический принцип, который и перешёл от «германцев» к «славянам». Именно оттуда унаследована современными норманистами внутренняя убеждённость в том, что институт верховной власти и вообще феномен королевской (княжеской) власти зародился из исконных фибров готско-германского начала, адекватного «скандинаво-норманскому», а в летописном Словенском княжестве данный институт явился в результате влияния экзогенного фактора в лице того же германско-норманского начала и воплотился в жизнь через таинство, сопровождавшее здесь явление викингского вождя неустановленного происхождения.
       
      Экзогенный германско-норманский фактор, принесший государственность и «властные структуры, аналогичные западным» в Приильменье и вообще, в «Восточную Европу» – это становой хребет норманистской концепции возникновения древнерусской государственности, что хорошо видно на примере статей Мельниковой.
       
      В обоснование своих взглядов Мельникова архаизирует уровень социально-политического развития в Приильменье, т.е. там он предстает как догосударственный, и подтягивается уровень развития, например, датских конунгств: они определяются как раннегосударственные «со второй трети VIII в. на юге Ютландского п-ва формируется раннегосударственное образование с центром в Хедебю… в IX и на протяжении значительной части X в. существовало несколько раннегосударственных объединений со своими собственными династиями правителей: в Южной Дании с центром в Хедебю, в западной Ютландии с центром в Рибе, на о. Зеландии и др.». А в другом месте статьи, через несколько страниц, в том же IX в. южнодатские правители именуются как «правители южнодатского государственного образования».
       
      Совсем иное при описании событий у приильменских словен. Тут Рюрик якобы заключает «договор» с «представителями местных племен», договор «заключался в условиях конфронтации племенных, славянских и финских объединений», договор заключался для контроля «над деятельностью отдельных племенных объединений», для «регулирования межплеменных отношений» и т.д. То есть Приильменье находилось, по определению Мельниковой, на родоплеменном уровне развития, а «скандинавы» уже прошли не только раннегосударственную стадию, но и перешли к государственной. Для обоснования этого постулата и обращается Мельникова, а также другие норманисты к примерам из западноевропейской истории.
       
      Как предгосударственную структуру характеризует Мельникова социально-политическую организацию в Приильменье в более ранней статье «К типологии предгосударственных и раннегосударственных образований в Северной и Северо-восточной Европе (Постановка проблемы)» (ДГВЕ, 1992-1993. М., 1995. С. 16-30). Однако там термин «предгосударственная структура», что на мой взгляд является синонимом догосударственной, у неё тождественна и раннегосударственной. Так, говоря о Северо-Западе Восточной Европы в IX в. или в будущей Новгородской земле, Мельникова замечает: «…здесь ко второй половине IX в. формируется и предгосударственная (или раннегосударственная) структура, охватывающая огромную территорию». На мой взгляд, это замечание произошло из-за нечеткости представлений о раннем государстве – дискуссионой проблеме и в наши дни. Однако статья «Укрощение неукратимых…» написана в 2008 г., и в ней представлены уже вполне устоявшиеся взгляды на политогенез в древнерусской истории.
       
      О доказательстве существования словенских властных институтов, аналогичных западным, как это преподносилось в советское время. Важно знать, что укоренению среди советских исследователей идеи приоритета гото-германского или норманского фактора при образовании государств сильно содействовала статья К. Маркса «Тайная дипломатия XVIII в.».
       
      В этой статье Маркс предпринял краткий экскурс в историческое прошлое России, и единственным автором, на работы которого он при этом опирался, был А. Шлёцер. Дело в том, что Маркс был также воспитан на идее, согласно которой готско-германские завоевания заложили основы европейской государственности, и верил в то, что древнерусская государственность возникла в результате норманского завоевания и что «организация» Рюриковичей ни в чём не отличалась от норманнов в других частях Европы и т.д.
       
      В силу вышеизложенного в советское время «не преподносились» мысли «о словенских властных структурах», подобных западным. Советские историки находились под влиянием той же теории Общественного договора: первобытность – демократия с выборностью племенных вождей и государственность с монархией, наследной властью и пр. Поэтому и у советских ученых были большие сложности с летописными древнерусскими князьями до Рюрика. В какой-то период пытались придумать, например, концепцию о «племенных княжениях» – см. об этом у И.Я. Фроянова «Мятежный Новгород».

  • Константин говорит:

    Наследие советской школы во многом воплощено в работах Седова, как я понимаю. Славянское государство на юге, норманнские находники с севера… По большому счету это эволюция грековско-рыбаковской школы!

  • Павел Николаевич Аристархов говорит:

    И все-таки, уважаемая Лидия Павловна, неужели Мельникова и пр. не понимают, что все их ухищрения ничего не значат при отсутствии строгих доказательств норманнского происхождения князей? Зачем Вам критиковать «теорию договора», если не доказано, что «договаривались» с норманнами? Может быть важнее показать то, что народ, приплывший «из-за моря» не был норманнским? Ведь суть норманнизма не в «возникновении древнерусского института княжеской власти по договору», а в недоказанном утверждении о скандинавском происхождении «варяжской руси».

  • Bujhm говорит:

    Лидия Павловна, спасибо за Ваши исследования! Ваши статьи долгожданные, они востребованы думающим российским обществом. Всяческих Вам благ и успехов на этом нелёгком поприще!
     
    У меня к Вам один вопрос: имеются ли где-нибудь варианты Ваших статей на шведском и немецком языках? Если да, то хотелось бы получить ссылку на них. Хочется немножко правды донести до наших западных соседей, ссылаясь на Ваши исследования. Игорь (не Ингвар) :)

  • Александр Олейниченко говорит:

    Уважаемая Лидия! У меня небольшой есть вопрос. Я натыкаюсь в разных статьях, со ссылкой на Вас, на утверждение, что имя Хельги появилось у скандинавов только в христианскую эпоху. Как Вы обосновываете это положение? Ведь упоминание этого имени есть в различных сагах. В саге об Инглингах, например, есть Хельги, сын Хальвдана; есть Хельги Смелый; есть датский король Хельги около 891 года и т.д.

    • Liddy Groth говорит:

      Уважаемый Александр Олейниченко! В 1996 году я написала небольшую заметку для конференции «Шведы и Русский Север», где рассуждала, в частности, о шведском именослове. Это была моя самая первая небольшая работа по теме о начальном периоде древнерусской истории и влиянии выходцев из Швеции на процессы развития древнерусской государственности, возникновения древнерусского института княжеской власти и пр. Поэтому сразу вношу поправку в Ваш вопрос. В этой заметке я не брала именословы всех скандинавских стран вообще, я рассуждала только о шведских именословах. Заметка так и называлась «Мифические и реальные шведы на севере России: взгляд из шведской истории».
       
      К Вашему сведению, исследование именословов скандинавских стран так и подразделяется: именословы древнешведские, древнезападноскандинавские (Исландия и Норвегия), древнедатские, поскольку в каждом из названных ареалов различные имена имели свою хронологию фиксации и бытования, свои пути попадания в разные страны и т.д. В своей первой работе я выбрала этот подход интуитивно, но оказалась на правильном пути: только так и надо рассуждать, ибо каждый из именословов этих стран имеет свою собственную историю.
       
      В названной же работе я рассуждала об этимологии имени Хельги как «святой» и о том, что если эта этимология верна, то между именем Хельги в шведском именослове и именем Олега Вещего нет связи (речь шла именно о связи между именем Хельги в шведском именослове и именем Олега Вещего). И здесь-то я привела рассуждение о том, что поскольку понятие «святой» в общеевропейской традиции связано с распространением христианства, а распространение христианства в Швеции занимает, в основном, XII в., то предположила я, именно с этим периодом и можно связывать появление у шведов имени Хельги (обращаю Ваше внимание – «у шведов»).
       
      С тех пор прошло около 16-ти лет, и только сейчас я смогла вернуться к вопросу о древнерусских именах и, соответственно, более основательно исследовать вопрос об утверждаемом норманистами их скандинавском происхождении. Работа эта в процессе написания, поэтому никаких подробных объяснений по этому вопросу до окончания работы я давать не хотела бы. Слишком много пришлось бы объяснять.
       
      Добавлю только один комментарий относительно Хельги и шведского именослова. Известный шведский исследователь Ивар Модеер отметил в одной из своих работ, что гипокористика Хельги в новошведском осмысливается от прилагательного helig (т.е. святой). Поясню, что новошведский – это шведский язык периода перехода и утверждения латинского алфавита в рамках утверждения христианства (1225-1526). Так что, повторяю, интуитивные соображения относительно шведского Хельги, высказанные в 1996 г., находят подтверждение. За 16 лет предположения, высказанные в моей первой заметке, были неоднократно переосмыслены у разных читателей, в частности, таким образом, что я рассуждала об общескандинавском имени Хельги. «Общескандинавский» подход для меня нехарактерен. У меня Швеция – одно, Дания – другое, Норвегия, Исландия и т.д.
       
      В общем, подождите, пока я закончу мою работу об именах, тогда и продолжим разговор. Относительно Хельги вообще мне удалось наткнуться на очень любопытные вещи. Вот, что я могла бы ответить на Ваш вопрос.

  • Александр Олейниченко говорит:

    Я правильно понимаю, что Вы считаете, что имя Хельги в Швеции появляется в христианскую эпоху и связано с определенным переосмыслением его этимологии?

    • Liddy Groth говорит:

      Нет, неправильно. Перечитайте внимательно мой ответ. И подождите, пока я закончу работу, посвященную именам.

  • Миха говорит:

    Если в 2001 году Янин, говоря о «скандинавских» ирландских цилиндрах, ссылался на непонятного Р. Ковалёва, то в 2008-м он уже ссылается сам на себя: «Хотя древнейший известный сегодня такой «замок» датируется концом X в., однако аналогичные находки в слоях X в. польского Щецина и ирландского Дублина позволяют заключить, что сам обычай применения подобных устройств имеет норманнское происхождение» – и ссылку на свою старую работу ставит (Вместо заключения. История Новгорода в самом сжатом очерке / Янин В.Л. Очерки истории средневекового Новгорода. Издательство: Языки славянской культуры, 2008).
     
    Да ещё Волин Щециным называет :) Интересно, Янин вообще знает о том, что вся эта история с ирландскими цилиндрами – фальшивка, а если нет, то хватит ли у него мужества признать, что он несколько лет выводил свою теорию, ссылаясь при этом на непроверенную информацию? Или будет, как Мельникова и Ко в случае Рослагена и льва из Пирея, делать вид, что и данная норманистская фальсификация не разоблачена?

  • Кирилл говорит:

    Лидия Павловна, здравствуйте! Спасибо вам за ваши работы и труды! Работы заместительные и очень нужные! Сейчас споры по поводу несостоятельности норманнской теории кипят даже на любительских форумах. Вот на украинском форуме идет обсуждение темы по поводу геральдического изображения сокола и трапециевидных привесок и тема Руси в целом. Даже в этом любительском обсуждение люди понимают, что скандинавская теория не очень-то и адекватна как историческая теория, которую нам ввинтили в головы.

    • Liddy Groth говорит:

      Уважаемый Кирилл! Спасибо за ссылку. Действительно, интересное обсуждение. Хорошо, что на Украине обсуждают эту проблематику. Утопии, к каковым я отношу и норманизм, размножаются делением. Пару лет тому назад знакомые привезли мне номер газеты Herald Tribune из Бразилии, где один журналист, побывавший в Киеве, сообщал читателям, что город был основан тремя братьями-викингами, приплывшими в эти места в лодке. Сестру Лыбедь он, для простоты, опустил. Так что не будут обсуждать на Украине эти сюжеты, утопия отберет у них и Кия со Щеком и Хоривом, а Лыбедь упразднит за ненадобностью.
       
      Позволю себе несколько комментариев к обсуждению.
       
      1. О передаче власти по материнской линии. Рюрика призывали не только как Петра Федоровича, но и, например, как Плантагенета. См. здесь. Подобными призваниями пестрит вся история Европы с древности.
       
      2. Княгиня Ольга не была «скандинавского» происхождения, как ее имя не переворачивай на Хельгу. Например, если Мыколу написать как Mikael, то Мыкола от этого «скандинавом» не станет.
       
      3. О переселении Рорика в Среднюю Швецию у Свердлова. Не иначе, как это ему во сне привиделось, ибо ни в одном известном источнике об этом не сказано. И вообще, «Рюрик Ютландский» обсуждается только теми, кто скандинавскими языками не владеет (для этой версии надо же Синеуса и Трувора «умертвить»). Ни одни скандинавский ученый, включая и датских, эту версию не признает.
       
      4. О значении женского солнцебожества и имени Кола у нас на Переформате опубликован недавно цикл статей. Интересующиеся могут посмотреть.
       
      5. О «связи» Рюрика с древними тюрками. Рассуждая об этом, надо иметь в виду, что на этно- и культурогенез древних тюрков оказали громадное влияние индоевропейские народы.
       
      6. Идея о финно-уграх как субстрате рождена рудбекианизмом, породившим и норманизм. То есть эта идея утопична по своей природе. Субстратом были носители индоевропейских языков.
       
      7. О «скандинавском» влиянии на Русь. Как показывают результаты подводной археологии, как российской, так и шведской, «влиять» скандинавам было не на чем. У шведов пока не обнаружено судов, способных пересекать морские просторы, только небольшие суда для каботажного плавания. А известные на сегодня датские и норвежские драккары по техническим данным не могли плавать по восточноевропейским рекам. Кроме того, они весили много тонн, так что для переноса по волокам на каждого члена команды приходилось бы минимум по 130 кг. Можете себе такое представить: 130 кг на «нос», правое плечо вперед и в горку бегом марш! Об этом мы в ближайшее время разместим статью на Переформате.

Подписывайтесь на Переформат:
 
Переформатные книжные новинки
     
Конкурс на звание столицы ДНК-генеалогии
Спасибо, Переформат!
Наши друзья